ПРО НУЖНЫЕ ВЕЩИ
Борис Павлов собирал вокруг себя всякие очень нужные вещи.
Главным образом, это были вещи, нужные всем.
Во-первых, это были лучшие люди. У Павлова был где-то внутри заряжен магнит. который дурных людей оставлял поодаль, а наоборот, хороших втягивал в середину круга.
Во-вторых, идеи. Вокруг него всегда обитали потрясающие замыслы – часто его собственные, но еще чаще – замыслы людей, которых он знал близко, и людей, которых он не знал совсем. Потому что это был очень щедрый человек, который был готов отдать все, что у него было, всякому, кто в этом нуждался. Был готов поднять и понести на руках, когда нужно. Всегда знал, когда это нужно, мог и не спрашивать.
В-третьих, и в самых главных, любовь. Все, кто однажды знакомился с Павловым, начинали его страшно любить. Это нельзя было ни остановить, ни запрятать – перед Павловым всякий выбрасывал свою маску в мусор и получался как на ладони – и с этого шел отсчет отношений с Борисом Дмитриевичем, которые никогда не бывали случайными, всегда имели развитие, драматизм и – счастье. Этим счастьем он дарил всех, кого любил и кто любил его.
Поэтому во всяком доме, который собой осенял БД, начиналась радость, начиналась немного свистопляска (у Павлова был красивый громкий голос и роскошный южный выговор – когда он этого хотел – а когда не хотел, звучали совсем другие ноты, в том числе и вполне дворянские) – и начиналась просто-таки жизнь.
В старом, прежнем доме Музея кино (то есть в Киноцентре), где БД обожали историки кино, аниматоры, документалисты и толпы учеников.
В новом, тогда еще обживаемом на ходу, Доме фотографии (на Остоженке), где в БД мгновенно повлюблялись фотографы, вдовы некоторых фотографов, их дочери и даже внуки (известный факт, женщины и дети сразу повисали на БД, он позволял), а также, конечно, журналисты и другие заложники фотографии во главе с Ольгой Свибловой, которая сразу громко объявила во все свои телефоны и микрофоны: «Боречка – наш!»
Но Боречка оказался еще более всеобщим, чем это предполагалось.
И его должность, предшествовавшая должности директора галереи, не зря называлась «главный хранитель».
Потому что сперва Павлов всегда нес в дом. А затем это хранил – со всеми людьми, идеями и любовью, которые так ему были к лицу.
И вот Солянка, открывшаяся ему во всей своей девичьей невинности образца 2002 года, галерея с хорошим ремонтом, но почти совсем без людей-идей-любви, оказалась очень вовремя на пути у этого большого человека.
Он, конечно, привел за собой аниматоров (из Музея кино) и фотографов (из Дома фотографии). Он привел за собой музыку. БД ведь любил петь. По его песням можно было угадывать настроение. Если пел «Темная ночь / Только пули свистят в тишине», предстоял тяжелый разговор. А если «Снова туда / Где море огней», значит, ехал к любимым друзьям, его всегда везде ждали.
В тот субботний вечер, довешав выставку, он поехал в сторону как раз моря огней – навещать своих любимцев, историка кино Светлану Ким, занявшую его место в Музее кино, и своего ученика Джеймса Манна, теперь уважаемого английского юриста, сына полка всё того же музея – Джеймс ждал БД в метро, не дождался.
Дома ждал внук Илларион, которого он учил стоять в манеже.
Ждали трое детей – все в разных местах, всем что-то было срочно нужно.
Ждала сестра, у которой было много вопросов, он был старший брат, всегда на все отвечал.
Ждала жена, Людмила Петрушевская – ей надо было многое ему рассказать, накопилось ведь.
Просто один Господь ведает, что и кто собирает, до какого момента, до какого именно мгновения.
А потом начинаем собирать мы. Уже следы и оставшееся. В суматохе, боясь забыть, потерять, перепутать, ведь такая быстрая жизнь.
Эта выставка – попытка остановить суету, остановиться.
Увидеть, рассмотреть собранное Борисом Павловым.
Попытка увидеть черты Собирателя. Он ведь сейчас скажет: тю, хватит вам!
Нам хватит. На долгое время – пока мы все тут живы.
Федор Павлов-Андреевич
МУЖСКИЕ РАЗГОВОРЫ
На день моего рождения Боря всякий раз присылал мне удивительные письма – по телефону. Не назовешь их смс. Длинные, ласковые, живые. Я не помню их ни наизусть, ни близко к тексту; оригиналов не сохранилось у меня. Но кое-что осталось, я думаю, самая суть: его любовь и понимание. Он знал о сыне, то есть обо мне, больше, чем я сам, и умел мне это рассказать. Объяснить мне, кто я, и почему хорошо, что я родился.
Это, правда, прекрасно, когда отец объясняет тебе, как хорошо, что ты родился.
Когда-то в прошлом тысячелетии я вернулся домой от одной жестокой девушки. Я был так себе подросток. Родители мало что знали обо мне – и слава Богу! Наверное, я им не доверял, считая, что они не поймут моей тонкой души. Но тут мне уж очень нужно было пожаловаться. Я был здорово изранен. И я налил Боре всякой трагической воды. Было видно, как он ценит мою откровенность. Было видно, что он уважает мои ерундовые, но страдания. Оказалось, они ему очень понятны. Он рассказал мне историю из собственной жизни, тоже – про жестокую девушку, было поучительно и остроумно.
Мое горе иссякло.
Он не сказал и не мог сказать никаких таких специальных мужских слов: «не будь тряпкой» или там «все бабы одинаковы» или еще что-то в таком духе; он не читал мне нравоучений и не давал инструкций – просто рассуждал. И из его рассуждения я вынес и четкое понимание, что надо бы быть мужчиной, и как это – быть мужчиной.
Это продолжалось потом. Он направлял меня, а я не всегда понимал, что это он меня направляет. Он предупреждал меня потихоньку о сложностях, которые мне и в голову прийти не могли. И когда они возникали, я бывал уже вооружен.
Только один раз Боря именно что заставил меня поступить так, как, он считал, поступить необходимо. Были выборы Ельцина, 1996 г. Я никогда не голосовал в жизни, и Боря отлично знал об этом. Тут он позвонил и попросил меня пойти и проголосовать. Я стал отнекиваться. Он объявил, что не станет со мною знаться. Я ответил, что поскольку он мне дороже любого Ельцина, то пожалуйста, ради него я пойду и проголосую. Только чур, сказал я, вся ответственность за этот мой поступок ложится на тебя, ладно?
Мне не привыкать, ответил мне Боря.
Кирилл Харатьян
Ахматова уверяет, что когда человек умирает, изменяются его портреты. Разве? На портретах Бориса Дмитриевича Павлова по-прежнему улыбаются глаза и щеки, торчат уши, по-прежнему идет мощное излучение доброты, иронии, энергии. Как всегда.
Портреты, где он молодой, подающий надежды ученый. Сыктывкар, Обнинск. Диссертация уже написана. Но причастность к диссидентско-философскому кружку и пристрастие к самиздату сломало карьеру. И не только: в борьбе за свободу личности в СССР легко было потерять свободу. Пришлось бежать в Москву.
Портреты – Москва-суровая, Борис Дмитриевич – беглец, грузчик, дежурный в ночном общежитии, создатель курсовых для ленивых студентов, диспетчер в больнице.
Еще портреты – он взволнованный, озабоченный очередной несправедливостью. Он не терпел компромиссов. И постоянно кипел от праведного гнева. И, кипя, при этом быстро и обстоятельно что-то созидал, будь то курица в луковом соусе, перевод рок-оперы «Джизус Крайст», музей или галерея. И, делая все до занудности основательно, тем не менее каким-то загадочным, непостижимым образом все успевал.
Портреты на работе – директор, начальник… Любое место, на которое он приходил руководить или помогать – незаметно расцветало, становилось интересным, приятным, модным. Музей кино, Музей фотографии. И – Галерея на Солянке.
Портреты веселые, вот только что явно рассказал какую-нибудь байку…
Еще портреты грустные, ироничные, ласковые, задумчивые.
Мы не прощаемся, портреты: вы остаетесь у нас в сердце, на стене комнаты, у друзей. И эта новая выставка в Галерее на Солянке – тоже своего рода его прощальный портрет.
Елена Брагинская
КОГДА-ТО МЫ БЫЛИ МАЛЕНЬКИМИ
Родился Боря в Таганроге — небольшом южном приморском городке, густо населенном чеховскими персонажами.
Родители работали на большом комбайновом заводе, где, в свободное от выпуска комбайнов время, производили еще и военную продукцию, сильно, правда, засекреченную. Папа был попеременно главным инженером и главным технологом, мама – секретарем директора. На заводе они проводили большую часть жизни, поэтому мы с Борей быстро взрослели.
Однажды, когда нам было еще совсем мало лет, родители, вырвавшись из заводского и детского рабства, пошли в гости к друзьям, а нас оставили с соседкой. Она, как водится, тут же занялась своими делами, а мы оказались предоставленными самим себе. Какое-то время мы развлекались, как могли. Но, как назло, в этот вечер погода неожиданно сделалась буйной: задул ураганный ветер, засверкали молнии, загрохотал гром, на город обрушился ливень. Окно в комнате распахнулось и хлопало под порывами ветра. Мы, конечно, перепугались, начали рыдать и звать маму. Боюсь, инициатором позорного рева была я. Боря сперва присоединился к дуэту, но вскоре, на правах старшего (на 1 год и 3 месяца) принялся меня утешать, смешить, даже кукольный театр организовал. В общем, возился со мной-плаксой до прихода родителей. На всю жизнь запомнила, как он старался заменить мне маму. Ему самому-то было лет 5 или 6.
Время было голодное, послевоенное. Особенно хотелось сладкого. Мама варила на зиму вишневое варенье, но летом его есть не полагалось, что же тогда зимой делать? Хранились банки с вареньем высоко на книжном шкафу, постоянно притягивая наши сладострастные взоры. И вот как-то, в отсутствие родителей, неокрепшие детские души не выдержали искушения, и было задумано преступление века. Мы вдвоем, вооружившись большой ложкой, залезли на письменный стол, примыкавший к книжному шкафу, Боря, едва дотягиваясь, притянул к себе большую банку с неимоверно вкусным вишневым вареньем и мы, честно передавая друг другу ложку, урча и облизываясь, отъели почти треть банки. И когда уже настал момент полного блаженства и надо было сползать со стола, Боря неловко оступился и вместе с банкой полетел на пол. Банка разбилась, оставшимся вареньем залило все, что возможно, а братик мой ударился носом, откуда хлынула кровь. Я перепугалась ужасно, и мне так его было жалко. Родителям было сказано, что мы только пытались достать варенье – не проверишь ведь в разбитой банке – но влетело нам здорово. Повзрослев, Боря всем говорил, что раньше, в детстве, у него был римский профиль, тонкий красивый нос, а после падения с вареньем получился вот такой, какой сейчас.
В детстве мы, конечно ссорились … из-за книжек, даже дрались … книжками, выясняя, кто первый начал читать. А позже братик вполне заменял мне подруг, поскольку говорить с ним можно было абсолютно обо всем. И хотя к моим откровениям Боря относился несколько покровительственно (старший!), но внимание, с каким выслушивал, провоцировало меня на все новые излияния. С ним всегда было интересно – такой человек! – и надежно.
Всего, конечно, иногда не расскажешь. Просто его очень не хватает, хочется, чтобы он был всегда. Чтобы кричал и раздражался из-за моих часто глупых высказываний, чтобы после каждого вопля по телефону: «Дура, курица без мозгов», — быстро отходил, тут же перезванивал и добрым умильным голосом ворковал: «Ну что ты, Марфусечка, такая глупая, не обижайся». Чтобы всегда первым летел на помощь. Чтобы неумеренно и от души хвалил, когда что-нибудь получалось.
Не всем везет на таких братьев: любящих, умных и добрых, поэтому невыносимо трудно его потерять. И пока не понятно, как научиться без него жить.
Ирина Павлова
О НАШЕМ БОРЕ
Я говорю – нашем потому что он был частью нашего мультипликационного братства. Он и был братом нам всем. Ему было бы 70 и мы готовились отметить его юбилей. Бори нет. Но мы сделаем себе и близким праздник в галерее «на Солянке», которая стала для нас всех домом. Род его деятельности, если определять трудовой книжкой – директор Галереи на Солянке. Но разве графа в анкете является качеством человека, его даром? По образованию Боря – биофизик. Но однажды вольнодумец Борис Павлов пересёкся с КГБ и был отлучён от своей работы. Так сказать, бубновый туз на спину, хотя по этапу и не отправлен. Но работать по профессии запретили. Боре пришлось куснуть горького хлеба изгнания из стен лабораторий, где ковалась наука. Но и это не беда, поскольку надо видеть улыбчивую физиономию Бори, его хипповый вид, чтобы понять – он и эту часть жизни не драматизировал. Пока голове оставлена вакансия для ума и мысли, человек свободен. Полагаю, что он и в бойлерной и в сторожевой каптёрке смотрелся органично с Джойсом под мышкой. Именно потому, что он был человек просвещённый, в конце 80-х он попал в Музей Кино, в качестве научного сотрудника. И там развернулся в полную силу своего интеллекта. Мультипликации повезло. Во многом, фантазией Бори были сделаны бесчисленные экспозиции по анимации.
Мы прорабатываем умом окружающий нас мир и способны оказаться мыслью в любой его ведомой нам части. Поэтому разговаривать с Борей было наслаждение. Слышать его слегка заикающийся от волнения голос, смотреть в его бездонные плавающие от думанья зрачки. У него было такое лицо во время разговора, что можно было выключить звук и следить за развитием его мысли. Обращался он всегда – голубчик, голубушка моя. В этом было что-то давно утерянное нами, но, быть может, сохранённое в провинции, где человек ещё способен видеть другого человека.
Боря не просто работал. Он служил. Он исполнял долг. И в этом нет никакой высокопарности. Он никогда не выпячивал себя, служение его было естественно и органично. Какое огромное количество выставок и сколько из них – уникальных, связанных с мультипликационным кинематографом. В сущности, зал на Солянке выполнял роль Музея Кино, который был беспощадно закрыт несколько лет назад. (Привет властям, которые таким способом радеют о культуре). Последняя выставка, Ивана Максимова, закрылась 20 сентября. А до этого были ошеломляющие выставки – Фёдора Хитрука, Геннадия Новожилова, Святозара Русакова, Назарова и Зуйкова, Алдашина, Ларисы Зеневич, Светланы Филипповой, Мурада Аманова, Сергея Урусевского, Кирилла Мамонова и многие, многие другие. Боря вместе со своими помощниками буквально проползали экспозицию на коленках. Выставки всегда медленно созревали, он их представлял умственным взором физика, музейщика и искусствоведа. Его внезапный уход отразится криком во многих местах России, поскольку деятельность Бориса Павлова выходила за пределы столицы.
Вот только что мы встречались, звенели бокалами, строили планы на будущее. Теперь будущее в другом. В прожитой жизни Бориса Павлова. В его душевной, отзывчивой и умственной собранности. И в этом смысле его будущее – сильно, поскольку оправдано его порядочностью. Поэтому детям и внукам будет легко хранить его память. Время беспощадно – это трюизм. Дело в другом. Где точка примирения тебя со смертью близкого, кто частью растворился в тебе и уйдёт из памяти вместе с тобой. Но какой радостью наполняется сердце от мысли – он был единственный, и мы должны благодарить судьбу за его дар, которым он обрадовал нас.
Юрий Норштейн
ЧЕЛОВЕК НА СВОЕМ МЕСТЕ
Я был знаком с Борисом Дмитриевичем Павловым в течение многих лет – не лет даже, а десятилетий – и до того, как он возглавил один из важнейших – и по содержанию и по объему – отделов в Музее кино. И в ту пору, и после, когда он работал в Доме фотографии и, наконец, когда руководил Галереей на Солянке.
Кроме того, мы часто встречались на фестивалях, вернисажах, просмотрах и просто в дружеском кругу. И каждый раз, общаясь с этим доброжелательным, много знающим и скромнейшим человеком, я, как «доказательство от противного», вспоминаю один анекдот.
К оркестранту-скрипачу после симфонического концерта подходит группа журналистов и обращается к нему с вопросами:
— Мы обратили внимание на то, что Вас в течение концерта не покидало какое-то безутешно – мрачное настроение, а выражение лица походило на брезгливое. Скажите, с чем это связано? Вам не нравится композитор, музыку которого Вы играли?
— Да нет, все-таки это Моцарт.
— Может быть, у Вас есть претензии к дирижеру?
— Да нет, Маэстро – один из лучших в мире музыкантов.
— Но, может быть, Вас не устраивает инструмент, на котором Вы играете?
— О, нет: это скрипка Страдивари, о лучшем трудно и мечтать.
— Тогда в чем же дело?
— Видите ли, — говорит музыкант, сокрушенно качая головой, — я просто… не люблю музыку.
Сколько раз мне – да, уверен, большинству из нас, приходилось встречать людей, подобных этому музыканту. Оказавшись волей судьбы, а иногда по недоброму умыслу тех, кто их направлял на работу – не на своем месте.
Можно сказать, без риска ошибиться, что большинство людей в нашей стране, имеющих какое-либо отношение к руководству культурой, относятся к этой категории. Им можно только посочувствовать. Правда, еще большего сочувствия заслуживаем мы, кому приходится с ними общаться.
Я вспомнил эту историю, как я уже сказал, в качестве некой антитезы к образу Бориса Павлова.
Так преданно любить искусство, столь тактично и с таким пониманием общаться с теми, кто это искусство делает, мог только счастливый человек, оказавшийся, причем, в любой ситуации, на своем месте.
Поэтому и память моя о Боре Павлове – человеке счастливом и уже поэтому – светлом – будет всегда светлой и благодарной.
Андрей Хржановский
Борю я знал всегда, хотя познакомились не сразу. Мы жили не просто в самом замечательном городе Ростове-на-Дону, пропитанном ароматами акаций, сирени и южных ветров, но в самом его центре, на улице Энгельса, в пяти минутах неспешной провинциальной прогулки между нашими домами. Естественно, встречались часто: я, ежедневно торопясь «на службу» в школу, проходил мимо его дома. Боря спешил мимо меня, на занятия в театральной студии во Дворце пионеров, в кино или просто прошвырнуться по «Броду».
Не заметить его даже на улице было невозможно — пышная грива светло-русых волос, внимательный взгляд ярко голубых глаз, характерные черты лица.
Не удалось познакомиться и в кружках Дворца пионеров. Пока я выпиливал узоры на фанере и гонял по набережной на дряхлом мотоцикле, Боря уже подружился с музами.
Однажды мою маму наградили билетом на Новогоднюю елку все в том же ДП. Пока малышня вяло резвилась вокруг елки, я снисходительно наблюдал издалека, дожидаясь раздачи подарков. Но вот суета закончилась, детей посадили на стульчики, и на сцене началось театральное действо. Давали, уж не помню какую, детскую новогоднюю сказку. В одном из персонажей легко угадывался мой добрый знакомый. Борис Дмитриевич играл роль зайчика, но не простого, а как бы самого главного. Во всяком случае, думаю вопреки замыслу режиссера, он стал чуть ли не главным героем и остальные персонажи охотно подыгрывали ему.
Ну а формальное знакомство случилось уже в аудиториях Ростовского института с/х машиностроения, где из нас пытались сделать инженеров-приборостроителей. Мы оказались в одной группе. Вместе вдумчиво изучали устройство будильников и фотоаппаратов. Разборка давалась легко, проворные пружинки выскакивали сами. Зато после сборки всегда оставался набор деталей еще на одно изделие.
Вокруг Бориса сразу же сложился круг близких по духу: совместные походы в кино, в филармонию, незабываемые путешествия по Крыму, бесшабашные праздники. Во всем ему удавалось поддерживать атмосферу взаимного интереса и дружелюбия.
Евгений Рогов
В НАЧАЛЕ ПУТИ
Из неопубликованных, не написанных и пока еще не задуманных мемуаров
Попутчика и Очевидца
На вернисаж, состоявшейся в городе Ростове – Дону первой из Арт – галерей, созданных трудами и попечительством Бориса Дмитриевича Павлова, я попал в довольно теплый сезон то ли 1959-го, то ли 1960-го года. В моем личном архиве сохранился групповой снимок авторов большинства работ, представленных в ее коллекции (фото 1).
Здесь крайний слева – Женечка Устенко, впоследствии вполне успешный деятель на инженерно – административном поприще, а в ту пору – студент, заядлый преферансист и активный участник различных затей Бориса Дмитриевича и галереи, в том числе. Сам Борис Дмитриевич, более известный в кругу друзей, как Бобчик, или Б.Д., на снимке – крайний справа. Слева от Б.Д. – автор этих строк – Кифир, а между Кифиром и господином Устенко – Славик Старков, в конце минувшего столетия возглавивший редакцию газеты «Аргументы и факты», которая получила под его руководством весьма широкую известность в качестве рупора Гласности, Пере- Фото 1
стройки и прочая.
Естественно, на этой фотографии сам фотограф отсутствует. А между тем Владимир Александрович Суичмезов (или Волосаныч, или просто Суич), изображенный на еще одном из фотодокументов моего архива (см. фото 2) был творцом многих картин, представленных в Ростовской галерее Б.Д. Кроме того, как следует из этого документа, Волосаныч является еще и одним из ныне здравствующих пионеров жанра «перформанс», получившего в наши дни широкое распространение.
Впрочем, жанр этот не нашел места в той, Ростовской, галерее Б.Д., и все ее экспонаты были выполнены в традиции классического абстракционизма с применением техники акварели, предусматривающей наложение еще Фото 2
влажных частей картины друг на друга с последующим размещением поверх нее тушки самого художника в качестве пресса. Примеры использования подобной техники встречались в творческой практике европейских художников уже в период, предшествующий открытию галереи Б.Д. в Ростове. Однако это обстоятельство отнюдь не умаляет оригинальности ее экспонатов, так как информация об этом их авторам была абсолютно не доступна.
К сожалению, сами эти экспонаты не сохранились. Их постигла печальная участь работ Бульдозерной выставки в Москве. Правда, на этот раз и роль бульдозеров, и роли вдохновителей и исполнителей соответствующего акта вандализма сыграли родители Б.Д., вернувшиеся из краткой отлучки в Таганрог и немедленно устроившие уборку в своей квартире, поскольку именно в ней и была размещена памятная Арт — галерея Бориса Дмитриевича.
Описанную здесь «хохму» вполне можно считать точкой в начале пути, который, в конце концов, и привел Б.Д. к нынешней Московской галерее. Ее мне, увы, посетить не удалось. Но на этом его пути к ней я имел счастье быть свидетелем (а иногда и соучастником) многих увлечений дорогого мне Бобчика. Конечно, с годами они становились все глубже и серьезнее, утрачивая юношеское легкомыслие, но плоды их всегда сохраняли обаяние его светлой личности. Поэтому и галерея эта не может быть исключением.
Виталий Никифоров
В последнее время мы с Борей виделись нечасто: «Солянка» занимала почти все его время. Бывало и неделями не виделись и не говорили. А потом вываливали друг на друга сразу все – и про работу, и про болезни, и про что читали и слушали, и про детей и внуков: и то они не так делают и это, а старшие, господи!, им уже за 30, а они до сих пор без семьи и детей. Какая теперь радость вспоминать эти разговоры – серьезные, глупые, смешные, обидные, веселые. А новогодние и семейные торжества в их доме в Сокольниках с их многолюдьем, толкотней, детскими спектаклями! А писательский дом «Малеевка», где наши дети и мы вслед за ними давным – давно, уже четверь века назад, перезнакомились и дети потом, как манны небесной, ждали летних и зимних каникул, чтобы опять собраться и «замутить» что-нибудь такое…! Когда несколько лет спустя умер мой муж, и я не понимала не только как жить дальше, но и что делать завтра, великая и мудрая Люся, Борина жена, сказала: «Не волнуйтесь, Боря все сделает». И я ходила за ним, как хвостик, послушно делала, что он велел: здесь подписать, здесь подождать, сюда придти завтра, а там мне дадут справку. Я тогда поняла, какой Боря друг и что мое отношение к нему не изменит теперь ничто, никакая обида или ссора, и что я хотела бы, чтобы его семья всегда оставалась рядом. А что касается обид… Сдержанность никогда не была сильной стороной его характера. Боря, как человек ярко и неосторожно живущий, часто себе позволял резкие суждения, был и щедр на похвалы, и скор на расправу. А если уж винился и раскаивался, то бурно, от всей души, о чем мы, работавшие с ним в Музее кино и попадавшие под его горячую руку, и теперь часто вспоминаем с улыбкой.
Борю вспоминать легко. Это все равно как вспомнить шумное застолье, веселый разговор или радостное событие в жизни.
КАК БОРЯ СОБИРАЕТСЯ НА РАБОТУ:
Боря пришел на работу в Музей кино. Ему все нравится, он полон идей и жажды новых знаний. Из дома на работу торопится, предвкушает. И как человек прямодушный, у которого что на уме, то и на языке, скрыть своего нетерпения не может. В ванную заходит, напевая, (это со слов Люси): «Снова туда-а-а, где море огней…»
БОРЯ НА РАБОТЕ:
Еще, что касается «моря огней». В Музее, в «Киноцентре», было открытие фондовой выставки. Еще в старом зале, красивом, со ступеньками и круглой выгородкой в центре. В зале много света и гостей. Но я замечаю только Борю, беседующего с советником по культуре посольства Швеции Ларсом, Люсиным переводчиком и другом. Такого Борю я еще не видела: прямой и сияющий, с торжественным блеском в глазах, с трепетным румянцем. Боже мой, подумала я, вот как он откликается на праздник, многолюдие, представительство…
БОРЯ ЗАБОТИТСЯ О МОЕМ ЗДОРОВЬИ:
Я болею. Боря звонит, справляется о моем здоровье, спрашивает обстоятельно, со знанием. За стенкой, за которой все прослушивается, наша кухня, где мы собираемся за чаем и разговорами. Там на этот раз сидят Джеймс и Витя Воеводин.
Боря: — Ну, как ты, рыбка моя? Температура? Ну, хорошо. Горло? Полоскать, сода с молоком. Вот-вот… Делаешь? Молодец. Стул был? Какой, какой… Обыкновенный. Как причем…Догадайся сама…Ну, хорошо…
За стенкой оживление. Джеймс и Витя слушают, как будто им читают бюллетень о состоянии раненного Ленина, комментируют, еле сдерживая смех: «Слышал…был…Ну, слава Богу, был стул…жить будет».
БОРЯ УЧИТ ДЖЕЙМСА ГОВОРИТЬ ПО-РУССКИ:
Мы с Джеймсом сидим у меня дома на кухне. Он что-то рассказывает о неприятности с какой-то, кажется, книгой и вдруг забывает слово (по-русски говорит еще не очень)
Дж. –Ну, как это…Боря еще говорит это слово часто, но по- плохому…
Я – «Пропала»
Дж. (досадливо) – Да нет, ну такое… Помню, как по-плохому…еще Боря…
Я- «Потерял»
Дж.(еще больше раздражаясь) – причем здесь «потерял», нет, нормальное такое слово, я его забыл, а как Боря говорит – помню…
Я (теперь тоже раздражаясь) – Ну скажи, как Боря говорит…
Дж. (выпаливает, краснея) – Спиз..ли…
Я (успокаиваясь) – Украли что-ли…
Дж. – Ну, я же и говорю…
Речь у Бори была живой и яркой. Не многие так кстати, ненавязчиво и даже элегантно вставляют в разговор нецензурные слова. Понятно, что человек с таким тонким чувством языка как Джеймс не мог этим не плениться. Он записывал за Борей слова и фразы и просил потом объяснить их смысл. «Что такое ж…па?» — «Кто тебя этому научил?» — «Боря показал на голову и сказал, что у него все здесь, в ж…пе».
БОРЯ ДАРИТ КНИГЕ ВТОРУЮ ЖИЗНЬ:
Боря выпросил у Коли Изволова книгу, редкую, 20-ых годов. Добрый Коля дал с условием – прочитать быстро, хранить бережно. Книжка, небольшая, нетолстая, оказалась в просторном чреве Бориного портфеля, рядом с едой, которую Боря регулярно приносил в Музей к обеду и чаю, и продуктами, с которыми возвращался домой. Спустя время Коля напомнил о книге, а Боря, похвалив книгу и Колю, обещал ее скоро вернуть. Так продолжалось долго, пока Коля решительно не потребовал возврата. И вот в какой-то день, обычно шумный Боря подозрительно тихо сидел у себя за шкафом, нарезая тонкие полоски бумаги и вклеивая их между страницами книги. За этим делом и застал его Коля. «Борис Дмитриевич, что Вы делаете? Вы же испортили мне книгу!» — «Что ты, Коленька, я же подарил ей вторую жизнь.
Светлана Ким
О БОРЕ
С Борей Павловым мы познакомились в 1989 году. Он приехал на Свердловскую киностудию набирать работы для Музея кино. Для нас, начинающих художников, Музей Кино тогда был высшей инстанцией, хранилищем несметных богатств. Отдать работы в фонды – было большой честью для нас. Боря был „хранителем“, обладателем этих сокровищ, невероятным эрудитом, знатоком анимации и ее фанатичным поклонником. Его отношение к нам – „детям“ было трепетным и восторженным и, конечно, началась дружба, которая со временем наполнялась новыми сторонами, неожиданными и незабываемыми открытиями. Он открывал перед нами фонды музея и то, что было раньше недосягаемым, сверхъестественным, потусторонней волшебной жизнью экрана, оказывалось здесь, в руках, живым, уязвимым, близким. А люди Музея Кино! Эти святые и такие родные бескорыстные защитники нашего маленького анимационного мира, поддерживающие его биологический баланс, сохраняющие его биоритм, температуру тела. После, во время его директорства в галерее на Солянке, его окружали такие же святые и бескорыстные бойцы за право забытых, скромных, малоизвестных, нераскрученных гениев здесь, на Солянке, звучать и блистать в свете заслуженных огней славы и восторгов. А сколько было совместного веселья и потрясения, сколько увидено, выпито, станцовано, схулиганено на разных заграничных кинофестивалях. На анимационном фестивале в городе Бадене в Швейцарии нам было щедро разрешено посещать местную роскошь – лечебные бассейны с минеральными источниками, где основными посетителями были богатые чопорные старушки. Боря умел радоваться как ребенок и мы устроили там такое плескание с визгами и криками, что, как только старушки слышали наше приближение к бассейну, они выстреливали оттуда как пингвины, учуявшие приближение морского леопарда. А если во время отбора фильмов на фестиваль „Крок“ какой-либо фильм ему был малоинтересен, он тут же засыпал. Он и обижался как ребенок и как ребенок быстро забывал обиду. Для него творческая жизнь его друзей была его кровной заботой. Он выспрашивал мнения у самых авторитетных о работах своих подопечных так, как будто от этого мнения зависела его будущая жизнь. И радовался успехам своих друзей бесконечно.
Как научиться так же всем интересоваться, успевать в новых тенденциях находить для себя интерес, знать и любить и классику и молодых, уметь заметить в малоизвестном скрытую глубокую суть и никогда не обременять друзей личными тяготами жизни? Закрыть глаза и услышать его голос: „Ты видел? Это потрясающе!“
Валентин Ольшванг
БОРЯ
Хорошо помню первую встречу. Это было в 1989 году. Я, студент второго курса журфака, вел в журнале „Экран-детям“ историческую рубрику и собирал материал о Старевиче. Кто-то дал телефон Бориса Дмитриевича Павлова. Позвонил из автомата. На том конце строгий и подчеркнуто вежливый человек объяснил, как найти Музей кино.
Я был несколько озадачен, когда мы встретились. Голос в телефоне и внешность, по моим представлениям, абсолютно не совпадали. Поговорили, он показал мне какие-то книги, фотографии, напоил чаем. Все чинно, по имени отчеству! А вот когда он из Бориса Дмитриевича стал для меня Борей – не помню. Недавно я нашел телефонную книжку девяностого года. Уже там он записан как Боря Павлов. Я стал приходить к нему в музей. Чаще всего без всякого дела, просто так, поболтать, отвлечь от работы. Было что-то необыкновенное в этой комнате, заставленной шкафами, большим портретом Цехановского, вечно работающим увлажнителем. Боря был в этой обстановке очень органичен – всегда немного взъерошенный, с висящими на шнурке очками (которые несмотря на это все-равно терялись!) всегда – настоящий, не стесняющийся эмоций, открытый! Если радовался чему-нибудь, так радовался, если возмущался — так возмущался!
Идея сделать фильм „Михаил Цехановский. Драматическая графика“ появилась после замечательного вечера, который Боря подготовил в Музее кино. Боря загорелся этим фильмом, по-моему, больше, чем я сам. Помогал не только в сборе материала, но и в его отстаивании. Сценарий фильма был моим дипломом. Боря пришел на защиту. Кто-то из педагогов стал говорить о том, что работа никакого отношения к журналистике не имеет, что я не тот вуз выбрал, и так далее. Я как-то сразу опешил, начал оправдываться и нести всякую чепуху про утвержденную кафедрой тему. Тут Боря попросил слово. Он выступал так, как будто это все не формальная процедура защиты дипломов, а судебное заседание высшей инстанции! Спустя пару лет, когда сценарий запускали в производство, он так же страстно защищал его на Худсовете „Союзмультфильма“.
Он был человеком, которого не надо было просить о помощи. Всегда предлагал ее сам. Предлагал так, что неловко было отказаться. У нас с Ирой была комната в Протвино. Мы решили ее продать и купить часть дома в Снегирях. Но случилось так, что из старого жилья нас уже попросили, а в новое еще не пустили. Боря, узнав об этом, практически повелительным тоном заявил: „Поживете у меня!“. Так мы с женой, с маленьким ребенком, с какими-то тюками оказались у него дома.
Он легко включался в игру! Ехали ко мне в гости (в те самые Снегири), зашли у метро Тушино в продуктовую палатку. Там полки были заставлены квасом „Монастырский“, на этикетке которого изображен веселый бородач. Разговорились с продавщицей. Я показал на Борю, сказал, что это его фотография. Боря поддержал розыгрыш, повернулся в профиль, демонстрируя свою идентичность с изображением на бутылке. Девушка поверила. Даже сфотографировалась с ним на память!
А как он собирал экспонаты! Любая почеркушка, фотография, картинка, которая попадала к нему в руки – становилась экспонатом. Все что набиралось во время подготовки номера „Кроковского“ бюллетеня „Посткроктум“, каталога тогда еще Тарусского фестиваля, немедленно экспроприировалось со знаменитой Бориной фразой: „Все в Музей!“
Светлая тебе память, Боря!
Сергей Серёгин
ПАМЯТИ БОРИСА ДМИТРИЕВИЧА ПАВЛОВА
В доме появилась невестка. Девятнадцатилетняя неряха и тусовщица. Внеся в дом всю сопутствующую этому энтропию.
– Леночка у нас красавица, – говорил гостям, главным образом утешая Людмилу Стефановну и себя, Борис Дмитриевич и перемывал гору посуды, которая была декларирована как помытая.
А вечером, мгновенно простив ленивицу, усевшись на кухне и подперев бородатую щеку ладонью, рассказывал интереснейшие истории из жизни, с применением замечательных украинских народных формулировок типа „похож, як свынья на коня“. Или рассуждал про особенности стиля „Перебранки Локи“ из Старшей Эдды. Или про философию. Только про физику не говорил, потому что его мало бы кто понял из домашних.
– Леночка у нас дипломат, – успокаивал себя Борис Дмитриевич, объясняя тем самым патологическую юношескую лживость – он, человек, не терпящий лжи и фальши.
Он успел побыть ученым, диссидентом, беглецом, грузчиком, ночным дежурным в общежитии. Написать диссертацию для себя (так никогда и не защищенную из-за конфликта с Софьей Власьевной) и кучу курсовых для других, в том числе и работу про сагу для дочери исладского посла. А выйдя из положения политического изгоя, занялся творчеством – по-своему. И тогда успел возродить два музея и галерею.
Он успел воспитать трех детей, двух невесток, двух внучек и внука, полюбить двух (вот, представьте себе) правнуков и их младшего дядю Иллариона и только, увы, совсем не успел повоспитывать маленькую внучку Сонечку, совсем младшую тетю правнуков.
Став бывшей невесткой, я тем не менее не оторвалась от замечательной семьи. Было много точек соприкосновения. И с Борисом Дмитриевичем мы всегда радовались друг другу при встрече. Как-то раз я делала вступительный текст для выставки Саши Гусова. И Борису Дмитриевичу текст очень понравился, он потом несколько раз говорил мне: „Леночка, надо вам еще что-нибудь та